zuzlishka

Кремерша была забавная соседка.
Кровати, связаные бантом в спальне, порядок, салфеточки, сахарницы-сухарницы-конфетницы, счастье каждую минуту от праведного бытия.
Ихняя дочка сбежала в Ленинград  училась там и вышла замуж за алкоголика, но местного, чтобы прописку иметь и не возвращаться среди салфеточек жить.
У них, Кремеров, пенсионеров союзного значения, ветеранов войны и старых большевиков все было правильно. Отрывной календарь каждый вечер прочитывали и выкидывали, газеты складывали в стопку. Жизнь у них шла как кукольная - каждую минуту знали, что надо делать.  Они вообще добрые были - сидели с нами, когда надо, организовывали на праздники. Про ленина стихи читать, и все такое правильное.
Они были партии благодарны, хотели эту благодарность привить и нам, и следующим за ними поколению. Мы были неблагодарные дети - чурались их, скучно с ними было, хотелось гадость сотворить. плюнуть на пол, бумажки у них в туалете изорвать.
Я думала: почему так? почему мне хочется плохое сделать им, таким хорошим людям? почему меня бог не оберегал от зла, или знания добра не оберегали? я старалась вести себя правильно, только один раз бант c кровати сперла, и то не для себя, а для Зигатуллиной из нашего класса - ей красный бант хотелось.
Как бы пристроиться к идеалу навсегда? идти с ним рядком, с такими вот Кремерами-большевиками без задней мысли? И чтоб плохое озорное не чесалось внутри?

Когда старый Кремер умер, приехала дочка из Ленинграда. Печальная во всем - и муж-пьяница, и отец мертвый, и работа в больнице тяжелая, и с матерью надо что-то делать, да кто ж ее в Ленинграде пропишет? а еще ее осуждали соседи - вот, бросила родителей.
Получается, не жить никому своей жизнью. Сплошной долг отдачи. Так вот все по цепочке и живут - долгом. А счастье? птица для полета? свобода там? жизнненый выбор? куда девать их?
Ну забрала она мать в свою коммунальную комнату, восемь соседей, очередь в ванной. Та через полгода обратно приехала - зять ругается, грязь на кухне, кастрюли не чищены, календаря нет.
Умерла одна, квартира пропала - соседи негодовали.

Моей бабушке всегда хотелось видеть меня образованной, успешной, культурной, аккуратной, ну и здоровой, конечно.
А мне этого всего ну совсем не хотелось. Мне хотелось пышных волос, тонких ног, короткой джинсовой юбки и смеяться, как хрустальный колокольчик.
Но мир счастья был мне недоступен, потому как ничего не было: ни того, что я хотела, ни того, что бабушка.
Со временем благодаря бабушкиным усилиям во всем, включая джинсовую юбку, которую она мне сшила из индийской "джинсы" с базара, крупицы радости и успеха тоже посыпались в мой карман. Я слыла остроумной, образованной, занятной, украшающей посиделки, но не поночевки. Это, конечно, был унылый компромисс с понятиями о счастье.
Некрасивым женщинам не стоит быть молодыми. Им надо быстро юркнуть в солидную зрелость.
Молодость - их враг, палач и недоразумение.
Оценить их достоинства могут усталые мужчины, но юным повесам они не нужны. Даже впроголодь, даже прозапас.
Нет, мало одной жизни. Не успеешь примериться, расслабиться, насладиться уверенно, и на тебе, уже смущают по ночам владетели тени: "с косами стоят, и тишина...."

В одной семье была злая мачеха. Очень падчерицу изводила. Пасынку обидно было за сестру, и решил он выдать ее замуж за кого-нибудь доброго.
Стал прогуливаться под чужими окнами, заглядывать, женихов примечать, где есть.
Подружился с одним - старый, но приветливый. Начал разговоры заводить, про сестру упоминать, хвалить ее. Старичок заинтересовался. Но спросил, почему брат так за сестру старается.
Мальчик всю правду рассказал о злой мачехе. Старик подумал и говорит: мы с тобой старый и малый, не гоже нам решать судьбу девицы. Давай у Владетелей Душ спросим.
Пошли они в сумраке на поляну, разожгли костер, и явились к ним Бог и Дьявол, но за ними - Адам и Ева, а потом Загробных толпа налетела, вплоть до Царей Погибших и Дев Почивших. Интересно всем, и свое слово хотят вставить, и чужое мнение услышать.
Старик с мальчиком растерялись: с кого начать спрашивать. А те горячатся, ссорятся, невидимой слюной брызжут...Решили их разделить: кто божественность признает - налево, кто дьявольственность - направо. У кого больше воинства будет, тот и решит.
Призадумались Загробные, а потом давай туда-сюда бегать. Друг друга подталкивают, то слева постоят, то справа. То на середине топчутся.
Скоро светает уже, а решения нет. Бог одно говорит, Дьявол другое, царь Соломон с обоими согласен.
Магдалина справа кричит: бежать девице одной на свободу.
За старика выйти, и посыльного себе нанять молодого, - Дева Мария слева возражает.
Плачет тихо Ева, стоит посередине, Адам мается возле.
С восходом солнца расстаяли все, ушли ни с чем старик и мальчик. Ни совета, ни решения.
Что делать будем? Впереди день - девицу жалко. А потом еще день, а потом еще....
А потом девица состарилась, мачеха с отцом умерли, брат на войну пошел и не вернулся, и все про них забыли

У меня в детстве не было хороших примет.
Потому что хорошее не бывает просто так, а достигается трудом и лишениями.
Приметы были одна другой хуже.
Разбитое зеркало - да, один раз кто-то умер.
Но один раз, а вот с птицами, залетающими в окна - это много раз. И умирали, и война, и аресты - обо всем за пару дней предупреждали птицы назойливым появлением.
Когда на балконе по перилам прохаживалась бесстрашная голубка, я замирала от ужаса. Отгоняла ее, а потом долго размышляла, является ли успешное отгонение достаточной защитой от несчастья.
Бабушка не любила таких размышлений. Не влетела - все, ничего не будет. Особенно ареста. Со временем она совсем расслабилась на этот счет. И насчет войны тоже немножко, тогда Хрущев показывал миру кузькину мать, и всем старшим казалось, что мы отразим, если что, и вообще никто не сунется в Ташкент и черт с ней с Кубой.
Но смерти боялись. После птичьего залета звонили родственникам и писали письма.
Один раз к нам залетела раненая птица и сразу умерла. Прямо посреди комнаты - упала, дернулась и умерла.
Мы похоронили ее во дворе и весь день меня одолевали одинокие размышления: если птица умерла, так это может вместо назначенного родственника или знакомого? Или даже меня?
Или даже далекого благодетеля типа Хрущева?
Если, как говорит Миллерша - глубокорелигиозная и высокодуховная женщина, Христос принял на себя наши грехи, так может эта птица приняла на себя нашу смерть?
Это были тяжелые вопросы. Спросить не у кого было. Дедушка смеялся над моими страхами и орал на бабушку, засоряющую мне мозги предрассудками. Бабушка начинала рыдать и перечислять несчастья. Лилька и Берта затыкали уши, орали и не хотели со мной играть. Тетя Римма возмущалась правилами жизни вообще, которые куда хуже, чем птичья смерть. У Гегеля ничего такого не было написано. И с доктором Вазгеном Арутюновичем не особо хотелось делиться сомнениями - опять начнет Буратину тыкать, который не боится. А чего ему бояться, он же деревянный.
Если б я была деревянная, ни за что не хотела бы оживать потом.

Щемячечность - это такое состояние сердца после счастья, или глядя на чужое.
Или когда понимаешь, что возможности счастья ограничены тоже, и бог тут не поможет, даже если не равнодушен и снизошел молитвам и просто посьбам. Ну а если его нет, то  вообще опереться не на что.
Обычно сердце щемит у немолодых дам при виде молодых: детей, щенков, цветков урюка или граната. Этот вид должен обозначать что-нибудь недоступное: расцвет чужой жизни и мечтаний или свое прошлое, которое сейчас кажется прекрасным. Рассвет или закат тоже вызывает Щемячечность. Ветерок и горы издалека. Иностранная жизнь в кино. Шарфики, духи, чужие женщины с букетами.
У тети Риммы и моей бабушки щемило сердце от кагорчика, обычно между второй и третьей рюмочками. Потом они начинали веселиться, и Щемячечность исчезала. Или пряталась, вот кагорчик уйдет, наступит снова жизнь, и вот тут то она вылезет снова и дыхание перехватит.

У меня она возникала, когда трогаешь шелковые тряпочки или тюлевые занавески. Становилось грустно, особенно в случае с занавесками, за ними требовались райские поля, кареты с вороными лошадями, чтоб медленно проезжать, острокрышие замки с принцессами на балконах и никакой смерти.
Но даже пыльная улица за колыхающимся тюлем милосердно превращалась в кусок правильной красоты - нарядные женщины, благоухая, шли в кино в славном городе Ташкенте.
А на самом деле... Ну что на самом деле? ну сидела торговка семечками, корявые пыльные ступни в калошах. Ну выходили потные из троллейбуса. От этого не щемило, от этого разрывалось сердце.
Прекратить унылую торговку, жару... Прекратить этот убогий порядок - по пальцам пересчитать возможности нещемливых счастьев - мягкое мороженое, творог с вареньем, гулятьдостадиона, круглую луну и радио.
Ненадолго хватало отвлечься чужой жизнью в кино и книжках.
Но честное чувство - что играл в чужое, а своего не было - щемило сердце и холодное подозрение, что завтра будет также, или еще хуже, отравляло предсонное одиночество, даже если ветерок уже был прохладный.

В молодости ей казалось, что ее жизнь - это медицинский случай, который надо описать в учебниках для... тут она задумалась, для каких студентов: психологии? как из правил нельзя и как надо вытащить применение к незримой причине жизненных обстоятельств, которым может быть сама виной, да, определенно сама виной из за неправильного изначально выбора.
Учебников медицины: неумелого стыдобного секса, который упоминался как позор и виноватость участника?
Учебника чего еще? материальных отношений зарплаты, квартиры, стирки, экономии, доставания еды? унижения неимущего? сострадания к унижению мужа, кормильца и защитника, которого побьют спьяну, и он придет домой, подтирая кровавую вьюшку.
Неправота между вами, знающими как надо, как дотянуть до зарплаты, занять очередь, хахельницу заподозрить, чекушку спрятать, заначку отнять?

ликуйте празднично, кто при маце с хреном, кто при куличах с изюмом, но все при яйцах!

Начало здесь:http: //zuzlishka.livejournal.com/117183.html
Продолжение здесь: http://zuzlishka.livejournal.com/117385.html

Первый труп в жизни или На держурстве возле метро

У метро был совсем дубняк, по очереди грелись в дверях.
- Я, значит, за ним побёг, за нарушителем-то, а калоша у меня склизнула. Ну чо делать - казенных калошев на зиму в одну пару полагатса. Куда ж я без калошев-то? ну и убёг он, - постовой Гриша охотно делился воспоминаниями.
- А ты, дружинник Гольман, только учишься, или работаешь еще?
- Я в институте работаю.
- В институте? вот лимиту отхуячу, комнату получу, прописку....Oхраной к вам пойду. Тебe пропускать буду! Спросят, кто такой, чо докУмент не смотришь? а я скажу, братан мой, дружинник, вместе стояли, значит...Куда прете, гражданин подвупимши? в метро нельзя.
- Да он на ногах, пусти его, замерзнет ведь.
- Эт он щас на ногах, а развезет в тепле? с меня спросют.
- Мужик, ты дойдешь сам?
Тот мычит, размахивает проездным.
- Ты его сопроводи, раз добрый такой, дотащи до поезда. Эх, добряки гражданские... А вы там в институте чо делаете? не тайна?
- Нет, машины разные конструируем.
- Не скушно сидеть-то весь день? я вот из деревни убыл, чтоб не спиться. Все пьют у нас. Ты хоть раз в деревне был?
- Бываем, на картошку в колхоз посылают каждый год.
- Ну да, студентов присылают. Пьют они там. Бестолковые.
- В городе тоже пьют, как видите.
- Да вижу. А где не пьют? Ты вот за границей был? как там?
- Вот Финкельштейн был в Болгарии.
- Ну нет, так сильно не пьют, - пустился в воспоминания Финкельштейн, - там больше кофе или вино, но немного.
- Скушно у вас в городе, дышать нечем, злые все.
- Ну не все, не все, что ж вы так...

Разговор угасал. Все темы перебрали: очереди, водка, звереет народ, племяннику куртку японскую, хоккей, кино про шпиона. Зевнули. Посмотрели на часы: полчасика осталось дружинникам, три часа Грише. И по домам.
Ну вот, не повезло спокойно дотянуть: ругань, женский визг: милиция!
Сафонов рванул на крик.
- Притормози, мож не наш участок, - надеялся Гриша.
Но побежали. В темноте бились мужики.
- Джульбарса бы щас, мигом раскидал!
Финкельштейн привычно сунул очки в карман и стал хватать мужиков за руки.
Гриша приемом положил одного, Гольман с Сафоновым, закаленные в дворовых битвах, умело навалились на других.
- Звучал булат, картечь визжала,
Рука бойцов колоть устала... - балагурил Гольман, прижимая коленом нарушителя.
Подъехал воронок, выскочила подмога. Покидали быстро.
Один остался лежать неподвижно.
Финкельштейн нагнулся над ним.
- Из него ножик торчит. Мертвый, похоже.
Отвернулся. В голове застучало: на пол блюй, на пол блюй, на пол блюй...Запомнил, как отец рассказывал с уроков в анатомичке: Стоять, студент, на пол блюй, куды мне мордой в труп, картину смажешь! Тогда смеялись.
Гриша удостоверился: да, пырнули основательно, сволочи. Прикрыл ему косивший глаз.
- Гражданы, нужны понятые и свидетели, кто видaл?
А никто не видaл. Ну, жались к стенам. Ну, пробегали мимо. Темно ведь и холодно. Нету граждан.
Подлетела скорая.
- Не, ты чо, начальник, я труп не повезу, труповозку жди.
- Дай хоть накрыть человека.
- У меня простыней лишних нет.
- Ну хоть полотенце дай лицо ему покрыть, креста нa тебе нет, - возмутился Гриша.
Cжалился полотенцем, накрыли лицо.
Гольман и Сафонов курили, старались не смотреть.
Когда Гольману было семь лет, он шел из булочной, перед ним упал из окна человек. Обрызгал его кровью и мозгами. И хлеб в авоське обрызгал.
Сафонов привычный - не раз видал поножовщину, и мать на руках умерла.
Финкельштейна трясло. Первый труп в жизни.
Вокруг стала собираться толпа.
Гриша дышал на руки - рапорт писал.
Tруповозкa быстро приехала, близко тут со Склифа.
- У тебе есть глотнуть?
- А то! Обижаешь, начальник, завсегда имею. Помянем покойничка.
Выпили из горлA. Даже Финкельштейн глотнул.
- Ну все, ребяты, идите до хаты, мeне надо обойти тут на часок, и закончу.
- Гриш, давай мы с тобой походим.
- Да неее, идите, тут тихо.
 Аспиранты пошли к метро.
 Гриша шел в темноте. Хрустел калошами по снегу.

Начало здесь:http: //zuzlishka.livejournal.com/117183.html

Марина или На держурстве в общежитии Университета Дружбы  Народов

- Ну чо, пошли, дружиннички?
- Так, по-перву делу идем в общагу к иностранцам. Сигнал поступил - национальный конфликт, вытнамцы и негры. Ты, Гольман, к вытнамцам иди - пошуткуй с ними, договориться можно. А я к неграм - Макаровым* махать. Ты, Сафонов, поперед мене не лезь, А ты, Финкельштен, вобче позадь стой.
В коридоре воняло. Драка только разгоралась, пока визжали и матерились. Ну и толкались немного.
- Разделясь! - рявкнул Гриша, доставая пистолет.
Вьетнамцы построились, Гольман скользнул к ним - отводить и умиротворять.
Подталкивая негров в кухню, Гриша орал про дружбу народов. Старались не ржать.
- Они в каструлю нассали? Носки у тебе в супе варют? Вас сюда зачем позвали? Дружбу крыпить! Учиться! Вам советский народ почто помогат? Чоб ты тут на братский народ финкой махал? Вот щас докладу, и сгонят тебе в твою Конгу, сволочь.
- А там скушают, - не выдержал Сафонов, - ой скушают, строптивого такого.
Студенты не согласились. Продолжали орать.
С вьетнамского конца уже стихли, Гольман пытался завести их петь Интернационал.
- Ну чо вы гады таки? - не унимался Гpиша. Вон болгарские студенты, сидят как положено, братушкИ навек.
- Индийские тоже, - вставил Финкельштейн. Ему не терпелось поучаствовать.
- Вот, индийские тоже, - Гриша приосанился читать лекцию. А к вам кажну неделю наряд вызыват! На народны деньги!
- Так в чем дело? - наконец догадался спросить Гриша.
- Она к нам сначала должен, мы первый заплатил, а они взял с подъезда.
- Кто?
- Ну она, - замялись вьетнамцы.
- Марина, - выкрикнули с вражеской сторoны.
- Ах Маринаааа, знаю, как же, опять блядю не поделили. Вот чо, рpppазойдись по палатам! Eще раз услышу - домой в Конги! И ты, хошyмин, заткнись. Тебe суда учить позвали, а не блядёв делить. Паразиты!
Гриша махнул Макаровым еще разок.
Вышли на улицу, проматерились и пошагали к метро - не пускать нетрeзвых граждан на станцию.

_________________
*Макаров - тип пистолета