?

Log in

No account? Create an account


"Мое вдохновение всегда заключалось в способности фотографии останавливать время и показывать, что невооруженным глазом не видно.
Что интригует меня, так это делать образы, которые смешивают и путают зрителя, но что зритель знает или подозревает, что на самом деле произошло.
Явным субъектом моих фотографий может быть движение, но подтекст - это время. Движения танцора иллюстрируют течение времени, придавая ему сущность, материальность и пространство. На моих фотографиях время останавливается, секундная пауза становится вечностью, а эфемерный момент тверд, как скульптура.
Мой интерес к фотографии заключается не в том, чтобы захватить изображение, которое я вижу или даже имею в виду, но и изучить потенциал моментов, которые я могу только начать воображать".
Read more...Collapse )
Вот тут прошлое его:

https://zuzlishka.livejournal.com/175645.html
https://zuzlishka.livejournal.com/177138.html



..."Как бесы помирают, известно. Выплевывают они свою душу. Кто в огонь, кто в пустыню хамсинную, а то и в прорубь.
Последнее самое надежное: у бесов душа тяжелая, ко дну идет.
В пустыне подбросит бесовью душу ветром, завертит, песком обоймет, покатит шершавым шаром, затеряет.
И огонь тоже верный, рассыпается искрами, и даже пепла не остается.
Но последнее опасно другим, живым, бесова душа может населиться в них, гнетет людей, одиночеством засасывает, непохожестью, отталкивает радость от них.
Да и ангелам тоже вредно - печалит, если вдохнут случайно"...

Это читал ангел Ушаниэль в старой книге, нашел ее в подвале немецкой монастрыской бибилиотеки. Книга была сырая, плесневелая, зачитанная. Видно, что прятали ее от людей, ни к какому времени не подходила она, ни для костра, ни для гордости.

Ушаниэль сидел у раскрытого окна, внизу ходили вечерние нарядные люди, добрые, беспамятные, цокали каблуками по мостовой, смеялись. На углу привычно побиралась однозубая боснийская нищенка. Подавали нежадно, на ужин хватило, и на пиво - не грех ей в христианской стране за здоровье щедрых выпить.

Постарел Ушаниэль, полысел, обтрепался крыльями, давно не летал уже, правое крыло болело, скрипело, топорщилось.
Всю свою долгую жизнь сидел он в музеях посреди вещей, оставленных страстями жизни, среди назидательно мертвого, наследного, нестрашного. Не отмстит оно, не догонит, ученые рядом, объяснят, если испугает.
Привык, закостенел сам. Иногда усталость одолевала его. Не удивляло уже человеческое, да и отцовский замысел казался простым и неисполнимым.
Легка бесовская смерть, а как ангелу быть? Как прекратить это томление духа, чужого, назначенного, прилипчивого. Может не хотел быть ангелом, и человеком не хотел, а занавеской на ветру, колючкой или камнем, неподвижным, вечным, горячим на солнце, холодным ночами, с мелкими трещинками, поросшими травою.
Завидовал он каменной душе, простой, нетребовательной, ленивой.
Устал Ушаниэль, разуверился в миссии своей, в полезности замысла Его.

Шел как-то, и вдруг душу свою выплюнул. Покатилась она по мостовой. Увидел прохожий комок странный, на подоконник положил: может, потерял кто? Подлетел голубь, скосил взглядом, не тронул.
Ушаниэль убежал, но вечером потянуло вернуться, посмотреть, проверить. Лежит она, никто не тронул. Смотрит укоризно: бросил меня, предатель? Жалко стало ее, забрал, положил за щеку.
Мимо боснийки нищенки шел, мелочь подал по обыкновению.
- Что, дедушка, зуб болит? Щека распухла? Пополоскай содой, поможет, у нас так в той жизни говорили, - советовала боснийка, - это не страшно, когда зуб, вот если ногу оторвет, или рак внутри, тогда пиши пропало.
Она раскачивалась, говорила певуче, забыла уже про Ушаниэля, сама себе говорила: не долго тебе Асма, скоро там их встретишь. Не узнают? Узнают, они молодые, память цепкая...
Походил Ушаниэль, не хотелось возвращать ее, ни внутрь, ни выбрасывать. На бесовскую поменять? Да кто ж согласится?
Что за наказание мне - вечный. Не после жизни вечный, а в ней самой. Копайся, вспоминай ее, всю целиком.
Нет бы как праведникам - только сладостная часть, или грешным - только муки.
Нет, все имей, сортируй, раскладывай, взвешивай, - ворчал Ушаниэль, все сам, сам, выбирай, время тебе есть, бездна времени.
Для людей спокойно судьи решили, куда определят. А ты сам. Эко наказание свободой при вечности. За что?

Нет, не могу с ней, куда деть? Голему отдать? Пригласил его, посидели, пива выпили молча.
Вышли на улицу, тут Ушаниэль изловчился, записку у него изо рта выхватил и душу ему в рот сунул. Сглотнул Голем от неожиданности. Замер. Тут Ушаниэль побежал от него, что есть мочи, добежать бы до дому, а там прочту, успею, или не прочту, что мне записка эта? Божий Голем я, не человечий, остановился и выкинул записку. В реку выкинул на старом мосту.
Замедлил шаг, ослабел. Оглянулся, сыпал белыми перьями по пути, как редким снегом. Удивлялись люди. Откуда снег в сентябре?
Шел еще немного, пока сил хватало. Сел, к парапету притулился, незаметный такой, невидимый, тихий.
Рассыпался ангел Ушаниэль. Как будто не было его никогда.
- Пахнет от меня?
- Чем? Ну мылом пахнет, оно пенькой воняет тут, от пара.
- Не кровью? У меня это, ребенок сосунок еще. Не хочу на него.
- Чо кровью-то? Ты ж не пачкался, издаля палил, сажень будет до них, не меньше. Ну разве чо вступил в лужу. Кажется тебе, перекрестись.
- Ну я не верю, чо креститься-то, атеист то есть.
- Все мы атеисты, пока живы, а перекреститься не мешает, а там уж, как будет.
- Чо будет? Где?
- Не знаю, я до революции учился, там говорили чо ад или рай будет.
- Если рай тут на земле построим, так после того только ад и останется.
- Нее, ада нам нету, это для буржуазии и кулаков, у них ад, прямо щас и есь.
- Скажи, вот ты давно тут? Привык?
- Ну привык.
- В глаза не смотришь?
- Кому? Им? Ты поверх смотри, а целься нижей, на голову нижей. Ты же сблизя палишь, не глядя, попадешь. Если чо, потом подойдешь, для уверенности. И думай, что бешеный.
- Как бешеный, он же связаный?
-Ну бешеный, собака бешеная, враг то есть, так и думай.
- А дома ты как?
- Чо как? Устаю. Дай спину потру тебе, седни баня хорошая, горячо.
Устаю, кушаю, водки выпью и спать. Ну жену помну, потискаю. Силов нет.
- Помогает?
- Когда как. В школе учил про Михаила Архангела, как он драконов-то, так и мы, буржуазьных драконов, шпионов-предателев.
- Ты в бога веришь? Вдруг нам потом это, зачтется?
- Не знаю, говорят, чо за пролетарское дело как за святое зачтется.
- А про них думаешь?
- Про кого?
- Ну которых ты, эта, расходуешь?
- Эээ, раньше думал, ярость имел, вот враги! Так их, так! А теперь не думаю. Приказали, пальнул. Это они думать должны, перед тем.
- Перед чем
- Ну перед тем, как против пролетарьята идтить.
- Вот ты в церковной школе учился до революции, там про ад тебе говорили. Не веришь?
- А ты веришь что ли?
- Нет, чо ты, не верю, конечно.
- А зачем опять спрашиваешь?
- Да так, вдруг есть он, ад, и попадем туда. И они там будут. Чо скажем?
- Ты Ленина читал? Маркса-Сталина читал? Вот это и скажешь.
Скажешь им, чо нету ада для нас, для них есть, для шпионов и врагов народа.
- Кому им скажешь? Чертям чо ли?
- Ну не знаю. Чо тебя понесло седни?
- Да смотрел на меня один.
- А ты не смотри, целься поверх, сказал же тебе, чо повторяешь?
- Не знаю, муторно мне седни, домой идти страшно. Там это, сосунок у меня, жена смотрит, спрашивает, чо на работе делал.
- Чо делал, с врагами боролся!
- Как боролся? Чо ей скажу? Стрелял их у стенки?
- Ничо не говори, тайна государственная. Боролся и все. Чо они бабы понимают.
- Не нравится ей, она из купцов, образоватая.
- А ты припугни, чо мол и тебя в расход пущу. Хотя при нашем деле лучше жен не иметь. Так, баб на стороне. Ну все, пошли вытираться

Эльза

У Эльзы - из поволжских немцев, сосланных в Среднюю Азию в начале войны - на всё было два объяснения: так правильно или можно понять.
Например, про своих мучителей она говорила: их можно понять.
Можно понять, что нас сослали в войну. Фашисты немцы, и мы немцы, они враги, а мы бог знает, как захотим после всего советского, конечно, сталин боялся, мало ли что ожидать. Да и ссылка - не лагерь, и в места сытные, не голодали. Могло быть хуже, зато войны не узнала. Уж лучше ссылка,чем война. Правильно со мной вышло по обстоятельствам.
Ну и потом правильно получилось, экономист-бухгалтер. Выживаемая у меня профессия. Кто в университете в Самарканде пошел на всякие филологии, загремел в школу за гроши. Моя сестра Лея инфаркт получила за двадцать лет в школе. А я на обувную фабрику поехала по распределению.
Правильно, да. Обуты были.

В холодильник надо класть помытое, достал - съел. Так правильно, чтобы сразу, когда захотел - получил.
Покупать надо дешевое поесть и летнее, и недешевое носить зимой. Модное временное, ситец там, платья можно по дешевке, а пальто надолго, надо дорогое, добротное, чтобы перелицевать потом.
Модное надо вовремя купить и потом вовремя продать. Модно парик - купила парик в кудряшках. Немодно - успела продать в провинцию.
Книги надо надолго, на всю жизнь. Сочинения купила, подписку. Это навсегда, внукам правнукам. Вчера Горький, сегодня Чехов. Читала последние тома, где письма Чехова, вот как жил, сплетничал, женщин за людей не считал. Обижалась: какой бессердечный человек, оказывается! А на читателей давил, чтоб сострадали. Но можно понять, тогда женщины другие были в его среде, капризные бездельницы. У него жена актриса, хоть не бездельница, но профессия такая, раздражающая. Не всякий муж захочет публично свою жену видеть, как она изображает чувства к другим людям, обнимается на сцене. И трудно с ней, вдруг неискрення, и с мужем родным притворяется. Можно понять.
Соленья на зиму сто банок. Запасы на черный день: соль-спички, отрезы сукна и ситца, нафталиненный меховой воротник в наволочке.
Правильно жить надо, чтоб и выжить, когда припрет, и радоваться, когда сытно. Зимой темно, холодно, надо летнего покушать, вот открываешь банку, пахнет летом: укропом, чесноком.
Там выжила, и тут не прогадала.
Сына вырастила, за внуками присмотрела. Племянницу приютила, взамуж выдала.
Мужа пьяницу назад взяла, когда заболел сильно. Терпела, пил дебоширил, только и отдохнула, когда слег и голосом утих, ну и конечно расцвела, когда помер. А как бросить? Правильно приютить инвалида, не под забором же помирать ветерану? Он от войны такой стал, летчик, пить давали перед вылетом. Страшно же, так что правильно давали. Можно понять. Ну потом не смог отойти, кричал по ночам, вот и пил. Можно понять.
Свекра похоронила, оплакала, хоть и нелюбовь взаимную питали. Но это в жизни питали, а перед вечностью обиды забыла и оплакала чистоседечно. Потому как смерть правильна для оплакивания, а жизнь - она для всякого, в ней и поругаться можно, и обидеться, и помириться, можно понять.
И сама померла милостиво, раз, инсульт, и нету Эльзы, Лизы Федоровны, как на работе называли, Эльзы Теодоровны, если правильнее, но тоже по-русски.
А подумать - она единственно праведная была из всей разорванной семьи. Знала, где неправильно, но сострадательно, где правильно и навсегда.
И потихоньку готовила всех к правильному навсегда. И себя тоже.
Ей удалось, а нам нет пока.

***

И что я все о грустном да о прошлом.

Вчера впервые в жизни ёбнула* арбуз. Удачно, с колен почти, успела пригнуться, пока скользил. И квакнул так жалобно, и треснул, и стал истекать.

Впервые в жизни, а выросла я в Ташкенте, я увидела раненый арбуз в реальности в моей собственной жизни участницей и причинницей.

Увидела, как из него вываливалась мякотка неровными кусками, как расщелины наполнялись соком, и силы его арбузной природности явились мне во всей обреченной красоте.

Удивление Карла Линнея посетило меня. Исчезло знание физики, тяготения, несопротивления материалов, вязкость и принцип неопределенности. Исчезли навыки цивилизации: острым длинным ножом умело располосовать на ровные кусочки. Пришлось громко разломить его и схватить пальцами выпадающие куски.
Чавкалось, стекало по морде.
"А мы плывем мимо 《усталых》 берегов Несбывшегося, толкуя о делах дня"
________
ёбнула (русск.) - уронила(русск.)

***

Родители пятиклассников понуро шли на внеочередное родительское собрание. Конец года на носу, что это она вдруг? Опять деньги собирать на ремонт? Недавно вроде сдавали.
- Дорогие родители, я пригласила вас по приятному поводу. Во-первых, в канун девятого мая я поздравляю всех с великой победой нашего народа над фашистскими захватчиками....
Родители облегченно вздохнули.
- Надо внести новую традицию, мы поедем к вечному огню в Александровском саду в 6 утра, и возложим цветы. Дети прочитают стихи. Кто из родителей сможет помочь сопроводить детей?
В шесть утра? Зачем? На цветы собираем?
- Мы будем одни, без толп приезжих, проникнемся, майский ветерок, Кремль, дети прочувствуют святость праздника, да, я не боюсь этого слова, святость праздника.
Учительница любила романтические выражения. Пушкин, Тургенев, Есенин, даже Горький одобрительно смотрели со стен класса.
- Отчизне посвятим души прекрасные порывы!
Родители молчали. Шли обрыдлые восьмидесятые годы, здесь, на краю Москвы, они шли особенно мрачно. Пустые магазины, набитый автобус до конечной станции метро, горьким дымом воняла заводская труба.
Вызвались две декретные мамаши сопровождать.
- Все? Можно идти?
- Да, конечно, спасибо. Расскажите дома, помогите детям выбрать стихи.
Учительница была разочарована, ей хотелось похвалы, удивления, участия. Ей было уже тридцать шесть лет, но энтузиазм ее не иссякал. Ее родители и покорный муж таскались в выходной с ее классами в походы, на экскурсии, зевали на мелодекламациях ее любимых отличниц.

На следующее утро обсуждали в классе.
Отличницы всегда готовы, уже стихи присмотрели.
Испуганные обещали, а то запомнит и отомстит, наставит троек.
Покорные не раздумывали: ну выучим.
Самые упрямые решили заболеть.
Двоечники даже оживились, но ненадолго, думали, что поедут вместо уроков.
Ленивых мальчишек уговаривали родители, пугали: увидит, кто не патриот, потом в комсомол не возьмут и все, только в армию.

Наступило воскресенье, 4 мая. День выдался приятный, свежий ветер, чистое небо, все как хотелось.
До метро шли пешком, автобусы еще не ходили.
Первый поезд был почти пустой, сонные пассажиры удивлялись: орава детей с красными гвоздиками, в такую рань. Отличницы гордо объясняли: едем возложить цветы к могиле неизвестного солдата у Кремля.
Пассажиры удивлялись еще больше: зачем так рано и кто разрешил?

Александровский сад был на большом амбарном замке, ворота обмотаны цепью, у входа стояли милиционеры.
Учительница пошла объясняться.
- Женщина, вы же видите, закрыто, в десять откроем.
- Мы только к огню, возложим и сразу уйдем, - учительница чуть не плакала, - это важно для патриотического воспитания!
Милиционер поговорил по рации.
- Нет, не могу, не велено пускать.
Постояли в недоумении, одна из мамаш нашлась быстро: тут недалеко Карл Маркс на площади, неогороженный.
Пошли к Марксу, учительница облегченно затараторила: вождь мирового пролетариата...
Возложили. Поехали домой досыпать.

_________
Кто сомневается в правдивости:история произошла в классе моего сына. Всех участников знаю лично.