?

Log in

No account? Create an account

***

Регулярно хожу слушать хор. Поют разную христианскую музыку, замечательно, прекрасно, возвышенно, профессионально и тд.
Сегодня рождественские музыки были. Славили новорожденного Христа.
Все культурные прогрессивные наверняка, милые люди.
После концерта - прием, встреча с артистами, вино, сыр, сладости и виноград.
И вот стою я там, нарядная довольная, и думаю про четырехдневного еврейского безымянного еще младенчика, (который им чем не Христос?) погибшего от теракта. И кто из них, прогрессивных, на его стороне?
Вот как вообще человеки, мы вместе, а как ты еврей, так нет?
И такое чувство отъединенности, alienation, печали одиночества, несправедливости, которое ничем не преодолеть.
Обнагление Гуся.

На выезде со стоянки супермаркета посреди проезжей части стоит Гусь.
Молодой здоровый Гусь, не инвалид какой-нить с подбитым крылом, не хромой, не психический, взрослый вполне. Стоит, переминается с ноги на ногу.
Подъезжает машина и терпеливо ждет. Гусь ни с места.
Машина бибикает. Гусь ни с места.
Из машины выходит Человек и вежливо уговаривает Гуся отойти на газон.Человек звереет, машет руками, свистит. Гусь ни с места.
- Фак ю, - орет Человек, садится в машину, поддает назад и едет другой дорогой.
Гусь стоит, вертит шеей, скучает и наконец топает на газон.
Нунехамли?

(Канадские гуси, огромные и плотные, налетают на лето плодиться и размножаться, умилять гусятками, обсирать окрестности и пугать малышню. На зиму они летят терроризировать южные штаты)

Ворошила старые записи

Приемный покой в больнице нашего славного города Джерси сити. Вечер.
За занавеской девушка из гетто, сильный эбоникс, говорит невнятно, запинается.
Медсестра тормошит ее, расспрашивает.
Девушке девятнадцать лет. Двое детей. Очередная овердоза.
- Сколько таблеток?
- Не помню, запивала колой наверно. Белые такие таблетки, круглые. Да, маленькие.
Вызван социальный работник: Где дети, с кем? Вроде с бабушкой, там. Адрес? Тут недалеко.
Постепенно приходит в себя, плачет.
- Я всем помогаю, я добрая, я помогаю старикам перейти улицу, всегда, и горжусь этим, да, горжусь, я красивая.
Кричит, пытается ударить медсестру.
Вбегает полицейский, защелкивает наручники. Она вырывается, хрипит.
Меня увозят на рентген.
Часа через полтора возвращают.
За занавеской иранский дедушка в толпе родственников.

Роман

Вот тут можно прочитать мой роман, куски из которого я публиковала здесь под тэгом "роман".
http://www.proza.ru/2018/07/28/184

Tags:



"Мое вдохновение всегда заключалось в способности фотографии останавливать время и показывать, что невооруженным глазом не видно.
Что интригует меня, так это делать образы, которые смешивают и путают зрителя, но что зритель знает или подозревает, что на самом деле произошло.
Явным субъектом моих фотографий может быть движение, но подтекст - это время. Движения танцора иллюстрируют течение времени, придавая ему сущность, материальность и пространство. На моих фотографиях время останавливается, секундная пауза становится вечностью, а эфемерный момент тверд, как скульптура.
Мой интерес к фотографии заключается не в том, чтобы захватить изображение, которое я вижу или даже имею в виду, но и изучить потенциал моментов, которые я могу только начать воображать".
Read more...Collapse )
Вот тут прошлое его:

https://zuzlishka.livejournal.com/175645.html
https://zuzlishka.livejournal.com/177138.html



..."Как бесы помирают, известно. Выплевывают они свою душу. Кто в огонь, кто в пустыню хамсинную, а то и в прорубь.
Последнее самое надежное: у бесов душа тяжелая, ко дну идет.
В пустыне подбросит бесовью душу ветром, завертит, песком обоймет, покатит шершавым шаром, затеряет.
И огонь тоже верный, рассыпается искрами, и даже пепла не остается.
Но последнее опасно другим, живым, бесова душа может населиться в них, гнетет людей, одиночеством засасывает, непохожестью, отталкивает радость от них.
Да и ангелам тоже вредно - печалит, если вдохнут случайно"...

Это читал ангел Ушаниэль в старой книге, нашел ее в подвале немецкой монастрыской бибилиотеки. Книга была сырая, плесневелая, зачитанная. Видно, что прятали ее от людей, ни к какому времени не подходила она, ни для костра, ни для гордости.

Ушаниэль сидел у раскрытого окна, внизу ходили вечерние нарядные люди, добрые, беспамятные, цокали каблуками по мостовой, смеялись. На углу привычно побиралась однозубая боснийская нищенка. Подавали нежадно, на ужин хватило, и на пиво - не грех ей в христианской стране за здоровье щедрых выпить.

Постарел Ушаниэль, полысел, обтрепался крыльями, давно не летал уже, правое крыло болело, скрипело, топорщилось.
Всю свою долгую жизнь сидел он в музеях посреди вещей, оставленных страстями жизни, среди назидательно мертвого, наследного, нестрашного. Не отмстит оно, не догонит, ученые рядом, объяснят, если испугает.
Привык, закостенел сам. Иногда усталость одолевала его. Не удивляло уже человеческое, да и отцовский замысел казался простым и неисполнимым.
Легка бесовская смерть, а как ангелу быть? Как прекратить это томление духа, чужого, назначенного, прилипчивого. Может не хотел быть ангелом, и человеком не хотел, а занавеской на ветру, колючкой или камнем, неподвижным, вечным, горячим на солнце, холодным ночами, с мелкими трещинками, поросшими травою.
Завидовал он каменной душе, простой, нетребовательной, ленивой.
Устал Ушаниэль, разуверился в миссии своей, в полезности замысла Его.

Шел как-то, и вдруг душу свою выплюнул. Покатилась она по мостовой. Увидел прохожий комок странный, на подоконник положил: может, потерял кто? Подлетел голубь, скосил взглядом, не тронул.
Ушаниэль убежал, но вечером потянуло вернуться, посмотреть, проверить. Лежит она, никто не тронул. Смотрит укоризно: бросил меня, предатель? Жалко стало ее, забрал, положил за щеку.
Мимо боснийки нищенки шел, мелочь подал по обыкновению.
- Что, дедушка, зуб болит? Щека распухла? Пополоскай содой, поможет, у нас так в той жизни говорили, - советовала боснийка, - это не страшно, когда зуб, вот если ногу оторвет, или рак внутри, тогда пиши пропало.
Она раскачивалась, говорила певуче, забыла уже про Ушаниэля, сама себе говорила: не долго тебе Асма, скоро там их встретишь. Не узнают? Узнают, они молодые, память цепкая...
Походил Ушаниэль, не хотелось возвращать ее, ни внутрь, ни выбрасывать. На бесовскую поменять? Да кто ж согласится?
Что за наказание мне - вечный. Не после жизни вечный, а в ней самой. Копайся, вспоминай ее, всю целиком.
Нет бы как праведникам - только сладостная часть, или грешным - только муки.
Нет, все имей, сортируй, раскладывай, взвешивай, - ворчал Ушаниэль, все сам, сам, выбирай, время тебе есть, бездна времени.
Для людей спокойно судьи решили, куда определят. А ты сам. Эко наказание свободой при вечности. За что?

Нет, не могу с ней, куда деть? Голему отдать? Пригласил его, посидели, пива выпили молча.
Вышли на улицу, тут Ушаниэль изловчился, записку у него изо рта выхватил и душу ему в рот сунул. Сглотнул Голем от неожиданности. Замер. Тут Ушаниэль побежал от него, что есть мочи, добежать бы до дому, а там прочту, успею, или не прочту, что мне записка эта? Божий Голем я, не человечий, остановился и выкинул записку. В реку выкинул на старом мосту.
Замедлил шаг, ослабел. Оглянулся, сыпал белыми перьями по пути, как редким снегом. Удивлялись люди. Откуда снег в сентябре?
Шел еще немного, пока сил хватало. Сел, к парапету притулился, незаметный такой, невидимый, тихий.
Рассыпался ангел Ушаниэль. Как будто не было его никогда.