?

Log in

No account? Create an account

***

Прощенье равнодушием больнО?
Гордыней одержимо?
А вдруг это желанье показать
Как среди всех я лучше, милосерден?
Я состою в религиях. Я правил не лишен.
Сказали, что прощать богоугодно, и я простил.
Что значит?
Пусть живет? И язвами мучим не умирает?
И первенцы живут, и саранчи с небес не опадает тьма?
Прощеньем месть сладка.
И язвы
Оближет своим нежным языком.
"Пусть сгибнут все, кто хоть однажды
Меня заставил голову склонить".
Пусть.

***

Вот умер тот, кого всю жизнь
Так ненавидели, и чтоб он сдох, желали,
и мук, и пыток.
И пусть раскается, да так
Чтобы повеситься, благословив веревку.
Вот нет его теперь. И пустота.
Настала пустота, как если бы любили.

***

Возможно ли счастливо умереть?
Уйти, как сон навязчивый и страшный
Засасывающий кислой тошнотой.

Мгновенно умереть, не испугавшись,
Как облегчение и пробужденье вне
Всего, что жизнь уныло составляло:
Еда, питье и ногти на ногах украсить лаком.
Борьба с упрямой пряжкой
Старых туфель
До головокруженья, темноты в глазах.

Умрешь, и вот
Уйдут воспоминанья, раскаянье
тяжелой пустотой не ошелОмит
телевизор
бубнить не будет
про погоду завтра.

Уйдет телесный пот, и ног мытье
не чистить зубы,
отдельные уже,
Чтоб на ночь положить в стаканчик,
и утром вынуть их, в невинной белизне.

И всё!
Не вынуть завтра самому! Не нУжны,
но в случае
Публичных похорон в гробу открытом
пусть не забудут вставить, чтоб не провалился рот.
Приличья соблюсти.
И щеки нарумянить.
Не оскорбить безвольный труп небрежностью живых.
Придут обязанные.
Постоять, и даже пошептать
Что помнят, и будут даже некоторое время,
С досадой, с неуверенным добром
Что вроде получили или сами взяли.
За ужином, или во сне являться буду,
мелькнув случайно
или навязчиво, схватив за воротник, бессвязной речью

...

Как опытная аперольщица, отмечу, что самый лучший апероль подают в Риме в еврейском квартале.
Огромная, огроменная рюмища, там плавают: клубничка, долька красного апельсина, и...оливка!
Жадные северяне в Миланах и Триестах к аперолю (с кусочком вроде лимона) даже полагают достойным блюдечко с американскими картофельными чипсами, а это фу.
В еврейском квартале Рима все начинается с комедии дель арте. Израильский красавчик грассирует: апероль! Русиот дами, - поет он, слыша нашу русскую речь, - сприц апероль! - он кланяется, он размахивает руками, он призывает, приманивает, прельщает, обольщает...
Перехожу на иврит, он ликует. Усаживает возле цветущего олеандра, приносит орешки. А потом гигантский АПЕРОЛЬ! А к нему - разные печеньица, цукаты, соленые прецели и маленькие шоколадки. И вы сидите там час, одолевая эту большую, нет, не рюмку, не бокал, ЧАШУ!
И потом счастливо обессиленные плететесь на Авентинский холм, отдыхая в розовом саду, обсиживая все паперти по дороге. Dolce vita.

Анечка и ветераны

Анечка, послушная третьеклассница шла домой расстроенная. На девятое мая предполагалось шествие с портретами мертвых ветеранов из семьи, от школы до площади возле дома культуры, и там на ступенях надо было стоять и слушать живых ветеранов.
Read more...Collapse )

Apr. 20th, 2019

Просматриваю старые посты и комментирующих. Друзья, куда вы все исчезли?

***

Сто лет назад, в глухую советскую власть я с подружкой, владелицей избы в захолустной полумертвой деревне за Кинешмой, 15 километров пешком во все стороны, набирала сил детям на молоке и свежем воздухе - моему и еще двоим, подружкиному сыну и племяннице.
Я много могу рассказать про эту средневековую жизнь.
И как мы тренировались с вилами и топором, если кабан нападет, он имел ночные удовольствия валяться под избой, приминая траву и сотрясая избу.
И как за молоком ходила через овраг в тумане в пять утра, и корова пугала меня шершавым языком.
И про чудесные деревянные мадонны над родниками в лесу, вырезанные итальянскими военнопленными, осевшими за русскими бабами в лесных деревнях.
И про английские платья в сельпо, куда ходили за конфетами - два часа пешком.
И про обязательного в каждой полуживой деревне юродивого пастушка, три коровы и овца на пяток семей, идет-орет и хлыстом пыль на дороге поднимает.
Но сейчас про одно необыкновенное. В 80 году великой олимпиады, когда вдруг появились заморские еды, купила моя подруга ананас и решила привезти в эту деревню, показать дедушке, тогда еще живому.
- Знаешь что это такое, дедушка?
- Знаю, - ответил он, - ананас, купцы до революции в деревню привозили.
В словесных сетях напомнили вдруг про фильм "Зимняя вишня" о страданиях интеллигентной тетки с неподвижным лицом и противоречивой судьбой.
Холеный почти иностранец на нее запал, местный женатый об нее ноги вытирает.

Тетка говорит пафосные банальности про родину, в те гнилые времена такое только у пьяного с языка слетит, да и то как оправдание.
Родина сначала представлена безнадежно: в виде врущего тяжкоженатого мужичонки с дачей.
К концу Родина удивленно сияет: мужичонка чудесно преображается в фальшивого русского князя (из сыновей лейтенанта Шмидта) с градом Китежем на Бодензее, естественно, усилиями тетки за чужой счет обманутого американского мужа.

Заграница сначала представлена осторожно - привычным красавцем-прибалтом, но дипломатом, то есть заграница в дымке уже присутствует. Потом перестроечно осмелели - в виде американца невидимки, но на всякий случай: бросили мы его, бросили, если под пыткой умолять.
И тетка, приятно живущая на американских харчах, все равно "русская душою, сама не зная почему".

Но есть единственное истинное место во всем этом бреде. Истинное до мурашек по коже, до сухого комка в горле.
Помните?
В ленинградской коммуналке все три подружки поют под Пугачеву: "...как айсберг в океане
И все твои печали под черною водой,
И все твои печали под черною водой".
И плачут.
Русские бабы плачут под черною водой. Амен.